Будущее – за многоукладностью10 ноября 2004 Не так давно в Москве вышла книга Татьяны Нефедовой "Сельская Россия на перепутье". Автор – известный географ, доктор наук. Это одна из немногих в наше время книг, в которой представлен синтез многолетних наблюдений за российским селом, почерпнутых в экспедициях по различным регионам страны. Широта взгляда, непредвзятость, оригинальность выводов делает "Сельскую Россию" незаменимым пособием для всех интересующихся судьбами отечественного села. Мы решили задать несколько вопросов Татьяне Григорьевне.
– Каков главный вывод ваших исследований?
– Я – географ, и у меня специфический подход к изучению сельской местности. В столице ведутся споры об экономических и институциональных преобразованиях. Многим кажется, что если ввести какой-то определенный закон, то в нашем сельском хозяйстве все изменится. Но одни и те же действия в разных местах могут иметь совершенно разные последствия. Мы много ездим по России, и я вижу, что волны бушуют где-то там, наверху. А на глубине все происходит совершенно иначе. Люди как жили, так и живут, только сейчас, когда многие предприятия в кризисе, стало тяжелее. А законы до них чаще всего либо вообще не доходят, либо на местах превращаются в полную противоположность.
Мы планируем одно, а получаем совершенно другое, и результаты зависят не от бушующих наверху волн, а от совершено конкретных вещей, которые мы так и не научились оценивать. Например, помимо природных условий, на результаты сельского хозяйства заметно влияет удаленность от города. Она определяет очень многие вещи – интенсивность самой деятельности, выживаемость сельхозпредприятий, их специализацию, и характер взаимоотношений предприятий и населения. Даже надой на одну корову тем выше, чем ближе к городу, и чем крупнее этот город. Также очень важна обеспеченность демографическим потенциалом. Потому что только там, где есть люди, и люди работоспособные, можно что-то делать. Если их нет, как у нас сложилось во многих периферийных районов Нечерноземья, то, сколько бы вы законов ни приняли – ничего у вас не получится. Многое зависит и от этнокультурных особенностей.
– Кстати, как вы оцениваете последствия принятого закона о купле-продаже сельхозугодий?
– Этот закон работает там, где есть спрос на землю. В России – в стране очень богатой земельными ресурсами, он есть только в двух районах. Во-первых, это пригороды, где земля требуется под застройку. Во-вторых, Юг России. Это территория, на которой земля всегда лучше отзывалась на вложения, там сохранился трудовой потенциал, там прибыльно производство зерна. Поскольку сейчас большой спрос на зерно, в этот регион пошли инвесторы.
Нынешнее законодательство о земле отвечает интересам общеэкономического развития. Страна вступила в рынок и никуда от этого не денешься. И я считаю, что закон о купле-продаже земли нужен. Но приведет ли он к коренным изменениям в сельском хозяйстве? Скорее, закон приведет к изменениям в определенных районах. Но он не поднимет наше сельское хозяйство.
– А как сами крестьяне относятся к закону? Нужна им земля или нет?
– Крестьяне относятся по-разному. В основном, им наплевать. Мы задавали людям два схожих вопроса – нужна ли частная собственность на землю Вам? И кому должна принадлежать земля? Ответы одного и того же человека на эти два вопроса были диаметрально противоположными. То есть люди заинтересованы только в конкретном участке у своего дома и в дополнительном огороде на окраине поселка, а большие колхозные поля их не волнуют.
– А как вы полагаете – была ли у наших реформаторов осознанная концепция реформирования сельского хозяйства?
– На мой взгляд, никакой концепции не было, и до сих пор нет. В нашем правительстве явно борются западники и те, которые считают, что Россия имеет свой путь развития. Западники смотрят на "их" сельское хозяйство и считают, что в России все должно быть так же. Они отчасти правы, так как существуют общемировые законы развития. Но почему-то так же не получается. Видимо, вся беда в том, что Россия и раньше отставала от развитых стран, и сейчас отстает. Есть у нас и своя специфика – огромное пространство, которое мы не в силах освоить. В нашей стране сельское хозяйство сдвинуто в зоны с плохими природными условиями, и это нельзя не учитывать. К тому же люди после стольких лет социализма не готовы к самостоятельной предпринимательской деятельности, им спокойнее за колхозами, которые, хотя и платят мало или совсем не платят, но дают корма для скота, продукты, помогут техникой и т.п.
– В современной России существует триада основных сельхозпроизводителей – фермеры, бывшие колхозы-совхозы и агрохолдинги. За кем, по-вашему, будущее?
– На самом деле, типов четыре – существуют еще хозяйства населения, которые сейчас производят около половины продукции. В начале 90-х реформаторам казалось, что будущее за фермерами. Жизнь показала, что у нас было только 10 % активного населения, часть из них стала фермерами, и число их не растет. По существу, ту нишу, которая предполагались для фермеров, заняли товарные хозяйства населения. Одни держат хозяйство от безысходности, поскольку не платят зарплату, а другие действительно стали эдакими теневыми фермерами. Часть из них свернет производство, когда мы выйдем из кризиса, а часть останется. Что касается бывших колхозов и совхозов, то выживут далеко не все. Важный вывод наших наблюдений – это сильная территориальная концентрация производства крупных и средних предприятий в определенных очагах и ареалах. Можно даже показать на картах устойчивый опорный каркас развития агропроизводства. Но и за его пределами колхозы не скоро умрут, так как даже убыточные колхозы необходимы людям, на них тесно завязана вся жизнь сельского сообщества. Большинство деревень без крупных коллективных хозяйств, выполняющих важную социальную роль, просто умрет. Фермер или агрохолдинг не подкинет дровишек, не выручит с трактором.
И что такое агрохолдинги? Часть из них – это ведь тоже кризисное явление. Не было устойчивых производителей, не было сформированного рынка сбыта – вот и пытались все завязать в одну цепочку для надежности. Но на каком-то этапе люди начинают понимать, что им выгоднее, когда у них есть выбор сырья, выбор сбыта. Рынок требует большей свободы. Но многие агрохолдинги сохраняться. Ведь инвестиции в сельское хозяйство идут "сверху": от пищевой промышленности либо от других отраслей хозяйства.
Вообще же, на мой взгляд, будущее – за многоукладностью, через которую Россия должна пройти. Главное – разработать систему взаимодействия разных укладов. Например, как в Венгрии, где маленькие хозяйства – поставщики крупных. У нас же ничего не отлажено, люди не знают, куда деваться со своей продукцией. А мы говорим дефицит продовольствия… Надо думать не о том, какие формы лучше, а как этим формам помочь, как они могут взаимодействовать.
– Вы упомянули Венгрию. Что подсказывает опыт преобразования сельского хозяйства в бывших странах соцлагеря?
– Их опыт разный. В северной группе стран – бывшая ГДР, Чехия, Венгрия, сохранились крупные предприятия, рыночные отношения их не развалили. И сейчас западные предприниматели активно скупают эти предприятия. Но там была проведена реституция земель. Люди сдали свои участки в аренду предприятиям и получают устойчивую арендную плату. Нет обиженных.
– Любимый тезис нашего аграрного лобби – на Западе сельское хозяйство получает огромные дотации. Действительно, половина бюджета Евросоюза уходит на дотации фермерам. Так как же быть?
– На самом деле помощь у нас оказывается – аграрникам списывают долги, есть и дотации, но они, конечно, очень малы. К тому же у нас плата за землю мизерна, а это тоже дотация, так как на Западе плата за землю составляет существенную часть затрат. Тем не менее, сельское хозяйство нуждается в каком-то дотировании. Это особая отрасль, в которой разорван цикл производства. Люди должны вкладывать средства весной, а получать отдачу осенью, причем с неизвестным результатом, поскольку существует зависимость от множества факторов, в первую очередь, природных. Но дотировать лучше не производство, не саму деятельность, а результат, чтобы он зависел от того, как предприятия сработали, а не от колебания погоды и цен.
Необходимы ценовые гарантии на сбываемую продукцию. Это вариант, существующий на Западе, в частности, в Штатах, и показавший себя с хорошей стороны. Государство или регионы могут гарантировать некую закупочную цену, на уровне немного выше средней по определенным районам себестоимости. То есть дотировать надо не всех, как раньше, когда больше помогали тем, кто плохо работал. Надо поддержать работающих средне, и стимулировать работающих хорошо. А те, кто не может тянуть среднюю по району себестоимость, должны заняться другим.
– Другая больная тема – диспаритет цен. Отчего он возникает, и что делать?
– На самом деле диспаритет цен есть везде. Главная жалоба американских фермеров была тоже на диспаритет цен, когда литр молока они сдают по 36 центов, а новый трактор стоит от 10 до 70 тысяч долларов. Но у нас эта проблема особенно остра, так как верхняя планка стоимости продуктов у нас лимитируется платежеспособностью населения. Россия – страна с бедным населением. Существует предел цен на продукты, иначе мы не сможем их покупать. А с другой стороны – явная монополия нефтяников. Если государство с этой монополией бороться не может, оно должно помогать тем, кто не в состоянии покупать топливо по этим ценам. Хотя бы кредитами с низкими процентами.
– Еще в качестве причины называется засилье импорта.
– Сколько раз уже вводили квоты, резко падал объем импортной продукции. Импортное мясо дорожало. Казалось бы – вот тебе шанс. Но что делали отечественные производители? Они тут же поднимали цены до уровня импортных. Однако проблема, безусловно, есть. Городам, особенно крупным, часто выгоднее закупить импорт, чем полагаться на своих не очень надежных поставщиков. А те мечутся, не зная куда девать свою продукцию. Нет стыковки производителей с потребителями. Госзаказ убрали, а для создания рыночной инфраструктуры сбыта нужно время и определенные усилия властей.
– Сейчас в моде книжки А. Паршева, доказывающего, что Россия обречена на экономическую изоляцию в силу природных условий. Действительно ли это так?
– Отчасти Паршев прав, наша огромная территория сдвинута в зоны с неблагоприятным условиями. Но почему так плохи дела в сельском хозяйстве и почему так холодно населению – оттого, что страна такая холодная или потому что она так освоена? Тяжелые природные условия у нас усугублены спецификой расселения, в том числе принудительным заселением Севера – наследием "гулагов". Из-за немобильности людям трудно оттуда переехать, их заперли в этих тяжелых условиях. Плюс политика, нацеленная на самообеспечение. И при социализме и сейчас, считается, что каждый регион должен сам себя обеспечивать определенными продуктами. У нас не развито территориальное разделение труда в сельском хозяйстве. Например, зерновые долгие годы сеяли там, где их экономически невыгодно выращивать. Но беды нашего сельского хозяйства связаны не только с суровыми природными условиями. В большинстве регионов Нечерноземья урожайность зерновых, например, была и остается даже ниже потенциальной, той, которая должна была бы быть при данном сочетании тепла и влаги. То есть причины все-таки в политических и социально-экономических факторах, а не природных.
– В своей книге вы касаетесь этнических аспектов жизни села, в частности, запустения исконно русских территорий, и заселения их мусульманским населением.
– Это очень серьезная проблема. Убыточные колхозы и совхозы держали слишком много земель, которые они не в силах были обработать, и при уменьшении дотаций, они эти земли забросили. Некогда освоенное пространство сжимается, зарастает лесом. Такова картина, например, например, в Валдае, Каргополе, где мы недавно побывали. И эта потеря исторических культурных ландшафтов волнует население даже больше, чем потери сельхозпроизводства.
Реколонизация преимущественно мусульманским населением происходит очень активно на юге – в Ставропольском крае, в Южном Поволжье. В Нечерноземье происходит вторичное заселение умирающих деревень скорее дачниками-горожанами. Это неизбежные процессы, мы должны с этим мириться. Другое дело, как это организовать так, чтобы минимизировать потери для местного населения.
Мы подробно изучали Ставропольский край. Как показывает опыт, при небольшой доле мусульманского населения в селах русские вполне могут с ним уживаться, но когда их доля подходит к половине, русское население выдавливается. Этот конфликт имеет и экономическую подоплеку. Например, даргинцы живут животноводством, у них по 30-70 голов скота, пастбищ не хватает. Они, по сути – фермеры, но никто из них фермерами не регистрируется – их хозяйства считаются личными подсобными. Свой многочисленный скот они выпасают вокруг села, и старушке с одной коровой податься уже некуда.
Необходимо учитывать и демографические преимущества: у мусульманских народностей больше детей, их молодежь, в отличие от русской, не уезжает в города. Так активная демографическая и экономическая конкуренция постепенно вытесняют русских с южных и восточных окраин.
В Нечерноземье вряд ли следует ожидать подобного массового заселения. Но отдельные семьи беженцев и переселенцев осваивают заброшенные деревни. Но если деревня жива, они плохо принимаются местным сообществом. Главное – не создавать такой ситуации, чтобы сталкивались две нации, лучше несколько разных. Например, в Нефтекумском районе Ставропольского края живут разные дагестанские народности и к тому же ногайцы. И там славянское население не ощущает на себе давление в той степени, что в других районах, где сталкиваются, например, только русские и даргинцы.
|
